Архив

2016
77
12
2015 - 2005
2005 - 1995
1995 - 1985
1985 - 1975
1975 - 1965
1965 - 1955
1955 - 1945
1945 - 1935

Альфред Энгельбертович Штэкли

доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН

Статьи и рецензии

Штэкли А.Э. «Утопия» и старая картина мира // Средние века. 1991. Вып. 54. С. 136-143

Если в конце XVI столетия слово «гуманист» было для Джордано Бруно синонимом «грамматика» и «педанта», то не будем относить его саркастические реплики лишь к эпилогу ренессансной культуры. Ценность воскрешения античных писателей неоспорима, однако пришла, вероятно, пора и в советской историографии, отринувшей соответствующие преувеличения зарубежных историков, серьезно заговорить о тех издержках, к которым приводила иногда гуманистов безмерная увлеченность древностью. Мы много пишем об огромной раскрепощающей роли возрожденного античного наследия. Не настало ли время присмотреться и к оборотной стороне медали, чтобы понять, как безграничный пиетет перед воскрешенными текстами древних мешал, бывало, реальному восприятию действительности и оценке подлинно научных достижений? Что касается «Утопии», то советские историки изредка и мимоходом высказывались против ее «медиевизации», имея в виду главным образом неуемное стремление ряда зарубежных авторов клерикального направления любыми средствами истолковать «Золотую книжечку» как «манифест христианского гуманизма», провозглашенный «святым Томасом Мором». Ясно, что вопрос о средневековых элементах «Утопии» не менее важен, чем вопрос о ее ренессансной сути. И конечно, первым делом – не в силу своей полемической заостренности.



Штэкли А.Э. Из истории создания «Города Солнца» (К критике господствующей текстологической теории) // Средние века. 1976. Вып. 40. С. 154-171

В неаполитанской темнице после страшнейшей пытки, продолжавшейся почти сорок часов, Томмазо Кампанелла принялся, как только позволили силы, писать свой «Город Солнца». Его книге суждено было стать одним из замечательных произведений утопического коммунизма. Кампанелла – первый мыслитель, кто связывал свой идеал наилучшего государства, государства, построенного на коммунистических началах, с невиданным расцветом наук.



Штэкли А.Э. Источниковедческие аспекты изучения «Города Солнца». // Средние века. 1977. Вып. 41. С. 143-172



Штэкли А.Э. Эразм и издание «Утопии» (1516) // Средние века. 1987. Вып. 50. С. 253-281

В современной западной историографии тема «Эразм и Мор»» приобретает навязчиво тенденциозный характер. Творцу «Утопии» создают подправленную духовную биографию, которая больше бы подобала будущему «мученику за веру», спустя четыре столетия канонизированному католической церковью. Заодно приглушаются вольнодумные и сатирические мотивы, присущие автору «Похвального слова Глупо сти». Эразм объявляется столпом «христианского гуманизма», а Мор — одним из ревностнейших его поборников. Провозглашение «Утопии» «манифестом христианского гуманизма» задает той целому направлению в западной историографии, которое может притязать на господствующие позиции если не по силе аргументов, то по пропагандистской настойчивости. Именно как «манифест христианского гуманизма» преподнес Андре Прево свое новое, соответствующим образом обставленное издание «Утопии»6 нынешнему папе римскому.

Естественно, что подобные попытки истолкования «Утопии» встречают резкие возражения советских историков. Тима «Эразм и Мор» заслуживает и нашею пристального внимания. В западной историографии этих мыслителей изображают, случается, чуть ли не двойниками. Пришло время проявить определенную трезвость и взглянуть на дело с реальной стороны, убрав тот флёр идеал изации, который преднамеренно наброшен на отношения между Эразмом и Мором, на вопрос об их взаимном влиянии, об общности и различии их представлений.



Штэкли А.Э. О политическом строе Утопии // Средние века. 1986. Вып. 49. С. 117-140

Среди советских историков и философов, занимающихся бессмертным творением Томаса Мора, все явственнее проступают две тенденции. Одни, изучая «Утопию», видят в ней прежде всего произведение «родоначальника утопического социализма», первого из «предшественников научного социализма». Другие обращают больше внимания па «Золотую книжечку» Мора как на памятник его собственной эпохи, эпохи первоначального накопления капитала, и стремятся постичь смысл этой книги исходя из исторической обстановки, которая ее породила. Ясно, что и изучение места «Утопии» в истории утопически-коммунистических идей, и ее исследование в кругу представлении начала XVI столетия, первого века «капиталистической эры», будут плодотворны лишь в том случае, если держаться принципа историзма и не вычитывать, поддавшись личным пристрастиям пли полемическому задору, из «Золотой книжечки» то, чего там пет и не могло быть. Возражать буржуазным или клерикальным историкам, пытающимся зачастую из явных политических побуждений на все лады «медиевизировать» «Утопию», не значит впадать в другую крайность. Воздавая должное прекрасным росткам, которые дала «Утопия», не следует забывать о ее корнях.

О социальном и политическом устройстве Утопии писали и пишут десятки советских авторов. Выводы, подчас и далеко идущие, они основывают зачастую на переводах и случайной литературе. Отсюда при ответе на один и тот же вопрос, даже когда речь идет об основных проблемах, возникающих в процессе изучения «Утопии»,–целый спектр мнений. Что представлял собой политический строй утопипцев? Диапазон ответов широк – от «ограниченной конституционной монархии» до «унитарной демократической республики». Неужели «основоположник утопического социализма» v впрямь, как подчас уверяли, считал свое «социалистическое государство» «своеобразной ограниченной монархией»?



Штэкли А.Э. От приютов милосердия к работным домам // Средние века. 1984. Вып. 47. С. 100-115

Многие столетня Европа жила в убеждении, что любовь к ближнему – одна из важнейших заповедей христианина. Заповедь, требующая реальных добрых дел, актов милосердия, помощи, сострадания. В средневековом обществе нищие и убогие из-за своей близости к богу занимали в определенном смысле «привилегированное положение». Вместе с тем культивировалось сознание, что благотворительность, пожалуй, даже в большей степени нужна подающему–она помогает ему спасти собственную душу, – чем принимающему подаяние. Объект благотворительности и то, как использовалась помощь, были менее важны, чем внутреннее состояние дарителя2. Поэтому обычно не особенно интересовались, кто воспользовался твоей щедростью. Помогали страждущему, нищему, убогому и, как правило, не спрашивали, достоин ли он милостыни и не сам ли виноват в бедственном своем положении. Часто милостыня распределялась совершенно хаотично. Это вело к различным злоупотреблениям как тех, кто ее распределял, так и тех, кто ею пользовался.

К началу XVI столетия в отношении к бедным все яснее стали обнаруживаться новые тенденции. Ореол блаженности, прежде нередко признаваемый за нищими, весьма померк. Пауперизм превратился в острую социальную проблему, в которой тесно сплелись экономические явления, различные идеологические и религиозные установки. На долгие века пауперизм стал тем «проклятым вопросом» в истории Европы, который не давал покоя политикам и экономистам, богословам и правоведам, моралистам и медикам, философам и историкам. Для многих стран, к сожалению, он не утратил своей актуальности и в настоящее время. Поэтому естественно, что эта тема обсуждалась" и обсуждается на заседаниях Недели по экономической истории, созываемых в Прато.



Денисенко Н.П., Штэкли А.Э. А. Н. Чистозвонов как историк // Средние века. 1984. Вып. 47. С. 274-281

15 апреля 1984 г. исполнилось 70 лет со дня рождения А. Н. Чистозвонова, крупного советского медиевиста, многообразная и плодотворная деятельность которого неразрывно связана с изучением ранних буржуазных революций в Европе, с дальнейшей разработкой марксистской концепции эпохи первоначального накопления и генезиса капитализма. Труды А. Н. Чистозвонова занимают видное место в советской историографии. Новаторские по сути своей, они открывают пути к решению кардинальных вопросов истории Европы позднего средневековья и начала нового времени.